Читаем Снег, собаки и вороны онлайн бесплатно

В персидской прозе шестидесятых годов уже достаточно четко проявили себя молодые силы, позволяя судить о новеллистике последнего десятилетия как об определенном литературном явлении.

Рассказы таких авторов, как Феридун Тонкабони, Надер Эбрахими и Джамал Мир Садеки, дают возможность приобщиться к социальным и духовным процессам, переживаемым современным Ираном. Объединяет молодых прозаиков склонность к углубленному раскрытию психологии, стремление понять первопричину поступков и образ действия своих героев, а следовательно, истоки и особенности духовной жизни своего времени.

Характерная черта новеллистики последнего десятилетия — показ социального, конкретного через обобщенно-философское, когда писатель реализует свои философскую и этическую схемы в определенной жизненной ситуации. На первый план в контексте такого письма выступает идея в своем обобщенном виде, а жизненный факт, реальность становятся как бы условным знаком, символом авторской мысли.

Эти черты новой прозы присущи и новеллистике Джамала Мир Садеки, завоевавшего к концу шестидесятых годов прочное место в ряду современных писателей Ирана.

Творчество Джамала Мир Садеки при всей его новизне и соотнесенности со своим временем тесно связано с реалистической литературой сороковых — пятидесятых годов. С миром предшественников, с атмосферой произведений Садека Хедаята, Джемаль-заде, Бехазина и Садека Чубека, знакомых нашему читателю, Мир Садеки роднят демократизм, внимание к жизни обыкновенного человека, умение в будничном выявить социальное, раскрыть жизнь своего героя в рамках точного реалистического описания. То главное, что объединяло лучших прозаиков Ирана, — гуманистическая направленность пера, заставлявшая их раскрывать суровую, беспощадную правду жизни и искать в ней нравственную опору, — свойственно и произведениям Джамала Мир Садеки. Каждый факт и событие, будничные, а порой и низменные стороны жизни получают у Мир Садеки свою нравственную и этическую оценку, выявляют человеческое и античеловеческое в современниках, ибо писателя прежде всего интересуют общефилософские вопросы: Что есть человек? Как ведет он себя в тех или иных обстоятельствах? Как формируется его характер?

В рассказах, которые можно выделить как цикл воспоминаний о детстве («Снег, собаки и вороны»; «Баба», «Сломанные ветки»), написанных с большой достоверностью, девятилетний Джафар рассказывает, не понимая до конца, недоговаривая, страшную историю о том, как его мать губит ребенка, рожденного временной женой отца («Снег, собаки и вороны»). Вместе со взрослыми ночью ищет он «страшного» вора, а утром обнаруживает замерзшего на ветке жалкого, оборванного старика, к которому испытывает только жалость («Сломанные ветки»). От побоев мужа и преждевременных родов умирает жена друга отца. Семнадцатилетний Джафар становится не только наблюдателем, но и участником драмы, впервые осознает цену человеческого слова, людской молвы («Баба»), По существу, эти рассказы — история формирования нравственного облика подростка, история его возмужания.

Мир Садеки поднимает тему отчуждения личности в современном буржуазном мире, тему одиночества человека, столь актуальную для литературы капиталистического мира.

Первый порыв ребенка, который стремится к общению с первыми друзьями, закончился крахом. Из-за непонимания взрослых ребенок впервые ощущает свое одиночество и бессилие («Стена»), Больной старик, хвастун и насмешник, перед смертью предстает в своем истинном виде — одиноким, жаждущим внимания и ласка людей («Последний рубеж»).

Немало внимания уделяет писатель судьбе интеллигенции, в условиях материального «бума» превращающейся в духовно порабощенную часть государственной машины, — проблеме, остро стоящей в современном Иране.

Жизнь процветающего чиновника, спокойная и благополучная, таит в себе пустоту. Ее завораживающий ритм подчиняет себе героя, усыпляя в нем активное, живое начало. Под влиянием горя (гибель первой возлюбленной) герой как бы прозревает и видит себя в беспощадном свете реальности. Тоска по настоящей жизни зовет его бросить все… но страх перед неизвестностью, привычка к комфорту и лень оказываются сильнее («Ручей»).

Интересуясь прежде всего нравственно-психологическим аспектом социальных конфликтов, тем, как проявляются они в самой личности современника, Мир Садеки тщательно исследует поступки, чувства и мысли своих героев в критических ситуациях, которые сам и выбирает. Нравственно-философское в этих рассказах как бы подчиняет себе реальность и жизненный материал, заставляя их быть символом, условной оболочкой идеи. Это тяготение к символическому осмыслению факта яснее всего проявилось в рассказе «Приход и уход». Эпиграф из Омара Хайяма должен как бы подчеркнуть условность, отстраненность изображаемого. Дорожное происшествие (автобус с пассажирами терпит аварию в пустыне, в дороге умирает подручный водителя, у женщины начинаются роды) приобретает под пером Мир Садеки особую значимость и смысл. В описании случившегося, в обрисовке пейзажа пустыни и разразившейся бури, в самом строе чувств героя звучит тема вечного круговорота жизни, вечной смены смерти и рождения.

В контексте рассказов писателя особое значение приобретает деталь. Если в прозе предшественников — Садека Хедаята, Джемаль-заде и Бехазина — в ходе добротного реалистического описания деталь удостоверяла подлинность изображаемого, то у Мир Садеки она становится средством обобщения, емким символом.

Читатель обратит внимание, что во многих рассказах Мир Садеки действие происходит зимой. Снегопад, вьюга — таков фон, на котором автор размещает своих героев. Для писателя снег, необычайно меняющий контуры окружающего, служит образом, который позволяет представить знакомое «незнакомым» и переводит действие в план нового, необычного, делая повествование особенно запоминающимся.

Мир Садеки любит сопоставлять неожиданное, выявляя таким образом новое свойство вещи, и в таком сопоставлении у него всегда есть логика и достоверность. Герой вскакивает с постели, тепло «мягким зверем соскакивает с колен», холод «влажной рубашкой прилипает к телу». Стены домов, улицы и переулки, по которым на рассвете идут усталые дети, представляются им гигантскими глиняными четками, извивающимися в бесконечности («Снег, собаки и вороны»).

Таковы некоторые особенности прозы Джамала Мир Садеки, одного из новеллистов сегодняшнего Ирана, открывающего в своеобразном художественном истолковании жизнь своих современников, их заботы, радости и трудности.

Джамал Мир Садеки родился в 1933 г. Он закончил филологический факультет Тегеранского университета. С конца пятидесятых годов стал печатать свои рассказы на страницах журналов «Сохан» («Слово»), «Иране абад» («Цветущий Иран»), «Кетабе хафте» («Еженедельная книга») и других тегеранских изданий.

В 1963 г. в Тегеране выходит первый сборник его рассказов — «Принцесса с изумрудными глазами» («Шах-заде-ханум сабзчашм»). Второй сборник, «Мои усталые глаза» («Чашмхайе мане хасте»), появился в 1966 г. и объединил серию рассказов, написанных на протяжении 1963–1966 гг. В 1969 г. Мир Садеки издает третий сборник рассказов — «Веселые вечера и желтая роза» («Шабхайе тамаша ва голе зард»).

Советскому читателю Мир Садеки знаком по переводам двух его ранних рассказов: «В ту ночь, когда шел снег» («Дар ан шаб ке барф мибарид», перевод З. Ворожейкиной) и «Плач» («Марсие», перевод В. Кляшториной), вышедших в сборнике новелл современных иранских писателей «В ту ночь, когда шел снег» (составитель А. З. Розенфельд, М., 1964).

В настоящей книге представлены восемь рассказов Джамала Мир Садеки, написанных в 1961–1966 гг. Переводы рассказов «Снег, собаки и вороны» («Барфха, сагха ва колахка»), «Баба́» («Баба»), «Солнце, озаряющее мир» («Афтабе аламтаб»), «Стена» («Дивар»), «Приход и уход» («Амад о шод») выполнены по тексту сборника «Принцесса с изумрудными глазами» (Тегеран, 1963). Остальные рассказы, впоследствии вошедшие в сборник «Мои усталые глаза», переведены с текстов, опубликованных в журналах: «Сломанные ветки» («Шахехайе шекасте») — журнал «Сохан», 1342/1963, № 3; «Последний рубеж» («Базпасин сангяр») — журнал «Иране абад» 1339/1961, № 12; «Ручей» («Джуйбар») — журнал «Сохан», 1345/1966, № 5.

С утра опять пошел снег. Маленькие белые одуванчики медленно и загадочно кружились в небе, тихо опускались на крыши, ветви деревьев, на землю. Такой же снег шел и тогда, и так же беззвучно покрывал двор…

Снег сбросили сегодня же, он остался лежать только там, на крышах дальних комнат в углу двора. Никто не счистил его оттуда и не счистит никогда, некому теперь делать это. Снег пролежит до тех пор, пока не начнет таять и тонкой струйкой стекать по водосточному желобу.

А раньше снег с тех крыш всегда счищали. Ага-Махмуд ставил лестницу и легко взбирался наверх. Туран-ханум стояла внизу у его ног и, глядя на него встревоженными глазами, приговаривала:

— Махмуд-джан, холодно, слезай, а то простынешь…

Ага-Махмуд только смеялся и, подышав в ладони, брался за работу. А Туран-ханум плотней закутывалась в покрывало и все повторяла:

— Смотри не простынь, Махмуд-джан… холодно… Не простынь.

Бывало, я, миновав бассейн, влетал к ним в комнату, там, в дальнем конце двора. Ага-Махмуд подхватывал меня на руки, подкидывал и приговаривал:

— Это чей такой красивый мальчик, а? Это мой малыш, мой…

Когда Ага-Махмуд, случалось, уезжал на машине на несколько дней, Туран-ханум часто усаживала меня на колени и рассказывала сказки.

Теперь в их комнате в беспорядке валялся всякий хлам, пыльные мешки из-под угля, столы и стулья, поломанные во время свадьбы моего старшего брата.

В день свадьбы я сидел возле Туран-ханум. В окно мы смотрели, как украшают двери, стены, двор.

Прошло уже три или четыре месяца с того дня, как я услышал, что Ага-Махмуд больше никогда не вернется из поездки.

Вечером матушка моя силой стянула с Туран-ханум черное платье. И теперь Туран-ханум в своей бледно-желтой кофте казалась мне милой и прекрасной невестой. Мы сидели рядом, она чистила семечки и совала их мне прямо в рот.

С той поры как Туран-ханум надела траур, она стала ходить на фабрику, мыть шерсть, хотя мой отец, Хадж-ага, уговаривал ее оставить это занятие. Она поднималась рано, ставила самовар и уходила.

Еще она стала часто брать меня к себе спать, а по вечерам угощала хурмой, фисташками, черносливом.

Сейчас Туран-ханум чистила для меня семечки, а сама не отрываясь глядела на столпившихся во дворе мужчин. Она походила на танцовщицу, которая с привычной легкостью движется в танце, а сама напряженно следит, удержится ли у нее стакан на голове.

Потом она поднялась, затворила окно:

— Что-то холодно…

Было вовсе не холодно, и я удивился:

— Тури-джан, ты что, правда замерзла?

Она обхватила руками мою голову, взъерошила волосы:

— Нет, милый, на сердце у меня очень тепло…

И тут я вспомнил: ведь вчера вечером она обещала рассказать мне сказку.

— Ты вчера обещала сказку…

— Ладно, пошли сядем к огоньку…

Мы усаживаемся возле лампы с ажурной сеткой. Лампа жужжит, как огромный жук, а из сердцевины ее, похожей на золотое яйцо, лучится свет.

Туран-ханум опять произносит:

— Как холодно… — и придвигается поближе к лампе.

А мне кажется, что слова эти обращены вовсе не ко мне.

— Ну, скорей рассказывай…

Она медлит, греет руки над огнем, потом начинает. Губы ее шевелятся, а глаза прикованы к пламени, и кажется, будто губы говорят для меня, а глаза для огня.

Сказка льется. Слова цепляются друг за друга и медленно выскальзывают изо рта, словно нанизанные на одну нить. Туран-ханум рассказывает, и голос то плачет, то совсем замирает, как шум мотора за горами.

— …И вот на этот раз, когда сын падишаха отправился странствовать, он вывалился из машины. Оступился и упал с подножки в ущелье.

— Как же это он упал в ущелье… а? — спрашиваю я. — Разве люди падают в ущелье?

— Машина сына падишаха подъехала к краю ущелья, он упал туда и умер.

— А зачем его машина подъехала к краю ущелья, зачем он умер?

— Зачем умер?

Туран-ханум на миг обращает ко мне взгляд и больше не произносит ни слова. Она сидит, прижав пальцы к сетке лампы, неподвижно смотрит на огонь, но ничего не видит… Передо мной снова та, прежняя Туран-ханум, которая стояла в дверях возле лестницы и приговаривала, кутаясь в покрывало:

— Не простынь, Махмуд-джан, не простынь…

Туран-ханум смотрит на лампу, и вдруг глаза ее закатываются, белки, похожие на голубиные яички, заволакиваются влагой, по лицу катятся крупные слезы.

Я кидаюсь к ней:

— Тури-джан, не плачь… не плачь…

Она вытирает лицо руками и говорит:

— Нет, нет, моя радость, я не плачу… все.

В этот момент в дверь заглядывает мой отец, Хадж-ага. Он входит, Туран-ханум закрывает лицо, опускает глаза. Но взгляд ее словно что-то притягивает кверху, веки дрожат. Мне кажется, она вот-вот заплачет. Я наклоняюсь к ней. А мой Хадж-ага улыбается:

— Ай да Туран-ханум, что за женщина! Наконец-то скинула это черное платье. Зачем так долго предаваться горю? Вы еще молодая… Положитесь на бога. Поглядите, от вас ничего не осталось, одна кожа да кости. Почему не слушаете меня, ходите на фабрику, как все эти безродные и бездомные? Оставайтесь дома, присматривайте за хозяйством.

Туран-ханум бледнеет, голова ее никнет. Моя рука, зажатая в ее ладонях, холодеет, как в ледяной воде.

Глаза Туран-ханум закрыты, пальцы, сжимающие мою руку, дрожат, словно сердечко воробья. Я прижимаюсь к ней.

Мой Хадж-ага достает из кармана бумажку:

— А ну, голубчик Джафар, сбегай-ка принеси две пачки папирос, сдача твоя. Ну давай, живо…

Я хочу высвободить свою руку из пальцев Туран-ханум, но она не пускает, будто хочет удержать меня.

На следующий день Туран-ханум все-таки отправляется на фабрику и ходит туда еще неделю. А потом остается дома.

С тех пор как Туран-ханум перестала ходить на фабрику, матушка моя заметно повеселела. Теперь она могла в любое время отлучаться, пойти куда ее душа пожелает и ни о чем не беспокоиться. В полдень или вечером, когда она возвращалась, в доме царил порядок. Туран-ханум успевала приготовить еду, вымыть посуду, всюду прибрать. И сама она была как свежий букет.