Читаем Отрицание ночи онлайн бесплатно

Annotation

И беглого взгляда, брошенного в бездну, достаточно, чтобы потерять в ней самого себя, но Дельфина де Виган решилась на этот шаг, чтобы найти ответы на самые сложные вопросы, связанные с жизнью ее матери. Став одним из героев своего романа, она прошла с матерью рука об руку путь от семейных радостей к горестям, от счастья к безумию, от бунта и непонимания к смирению.

«Отрицание ночи» – это не только роман-исповедь. Это захватывающая, искренняя и пронзительная история о бесконечном поиске общего языка, которого так часто не хватает и отцам, и детям.

Этот роман интригует, завораживает, потрясает. И оставляет читателя один на один с непростыми вопросами.

Le Figaro

«Отрицание ночи» не очередная скорбная история. Она выходит за всякие рамки, она живительна и, как любая трагедия, насыщена катарсисом.

Bibliobs

Перевод: Анастасия Петрова

Дельфина де Виган

Часть первая

Дельфина де Виган

Отрицание ночи

Delphine de Vigan

RIEN NE S’OPPOSE А LA NUIT

Copyright © 2011 by Editions JC Latters

© Петрова А., перевод на русский язык, 2013 © Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2013

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Посвящается Марго

Однажды я рисовал, и черный цвет царствовал на моем полотне – ни контрастов, ни пробелов, ни форм – только чернота.

Когда черному ничто не противостоит, он кажется ненастоящим, несуществующим. Абсолютно черный – это отрицание черного.

Черный отражал свет, и едва уловимое во мраке сиянье подстегивало меня, я хотел творить и теперь следовал уже не за тьмой, а за светом в ночи.Пьер Сулаж

Часть первая

Моя мама была голубой, бледно-голубой и еще – пепельной, когда я нашла ее тем январским утром. Руки казались более темными, чем лицо, а пальцы – словно измазанными в чернилах.

Мама лежала мертвой не первый день.

Не знаю, сколько секунд или минут мне понадобилось, чтобы осознать очевидность (мама как будто спала и не отвечала мне), но спустя довольно долгое время, смутное хрупкое время, из моих легких вырвался крик – так случается после апноэ. И хотя с того момента прошло целых два года, я до сих пор ломаю голову над загадкой: почему мозг так долго отказывался принимать смерть? Почему, несмотря на гнилостный запах мертвого тела и неестественную позу, я так долго не понимала, что передо мной труп? Мамина кончина дала мне повод поразмыслить о многом.

Через месяц с хвостиком после похорон, в состоянии редкого отупения, я получала премию «Книжных магазинов» за свой роман, в котором одним из персонажей являлась мать – женщина, добровольно запертая в четырех стенах, далекая от реальности, спустя годы молчания наконец-то оценившая пользу слова. Я подарила маме книгу еще до публикации, гордая и довольная тем, что завершила новый роман. Впрочем, даже сквозь плотную завесу художественного текста проступало острое лезвие правды.

Я совершенно не помню ни церемонию, ни место, где меня чествовали. Ужас не покидал меня ни на минуту, но я улыбалась. Как-то раз, когда отец моих детей упрекал меня в нежелании «принимать действительность» (его бесила моя способность контролировать выражение лица в любых ситуациях), я ответила ему, что я контролирую не выражение своего лица – свою жизнь.

На ужине, последовавшем за церемонией, я тоже улыбалась и думала лишь о том, как бы еще часок удержаться в положении «стоя», потом в положении «сидя», как бы не упасть лицом в салат, подобно тому, как я в двенадцать лет нырнула в пустой бассейн. Моя внутренняя борьба требовала серьезных физических усилий, хотя, конечно, все знали о моем горе. Но я думала: лучше связать свою боль по рукам и ногам, задушить ее, заставить ее молчать, по крайней мере до тех пор, пока я не вернусь домой, иначе я просто не смогу остановиться, и тогда мой вопль, мой стон опрокинет меня наземь, пригвоздит к месту.

В последние месяцы события проносились стремительно, моя жизнь, как всегда, ставила мне слишком высокую планку. Поэтому во время свободного падения я улыбалась или сопротивлялась (или делала вид, что активно сопротивляюсь). А в такие моменты лучше стоять, чем лежать, и лучше смотреть вперед, чем вниз.

В последующие месяцы я написала новую книгу, которую уже давно наметила. Не знаю, как я ее осилила. Наверное, когда дети уходили в школу, мне было некуда деваться, поэтому я проводила часы за сияющим экраном компьютера. Одиннадцать лет я проработала в компании, где из меня высосали все соки, затем уволили, и тогда я ощутила головокружительную легкость, которая позже – когда я нашла Люсиль голубой и неподвижной – трансформировалась в страх, а страх – в туман. Я принялась писать, писала каждый день, и лишь мне одной известно, до какой степени моя книга, не имеющая никакого отношения к матери, проникнута ее смертью и настроением, в которое она меня погрузила. Мама умерла, не успев увидеть напечатанный экземпляр и оставить мне на автоответчике уморительное сообщение по поводу презентации на телевидении.

Однажды вечером, зимой, в год смерти мамы, когда мы с моим сыном возвращались от дантиста и шли по улице Фоли-Мерикур, он безо всякого повода совершенно неожиданно спросил меня:

– А бабушка… она ведь в каком-то смысле покончила с собой?

До сих пор этот вопрос не дает мне покоя, и даже не сам вопрос, а та форма, в которой он был задан – в каком-то смысле покончила с собой, – девятилетний ребенок пробовал почву, боялся меня ранить, передвигался на цыпочках. Он действительно не понимал, что произошло: учитывая обстоятельства, смерть Люсиль вполне напоминала самоубийство.

В день, когда я нашла маму мертвой, я не смогла забрать детей. Они остались у отца. На следующий день я сказала им что-то вроде «бабушка умерла» и, отвечая на вопросы, «она хотела уснуть» (боже мой, ведь я читала Франсуазу Дольто [1] ). Спустя несколько недель сын назвал вещи своими именами. Бабушка покончила с собой, да, послала мир подальше, опустила занавес, оплатила счет, отошла от дел, сказала «stop», «basta» [2] , «terminado» [3] , у нее имелись на то причины.

Не знаю, как я решилась писать оматери, сматери, поее образу и подобию; я всегда отвергала эту идею, держалась от нее подальше столько, столько могла, мысленно составляя список современных авторов и классиков, создавших шедевры и посредственные романчики всевозможных жаров о своих матерях; я пыталась доказать себе, насколько тема «матери» избита и сложна, сколько препятствий на пути, какой риск.

Моя мать представлялась мне слишком сложной, странной, отчаянной и, в конце концов, невыносимой личностью.

Я попросила сестру собрать мамину переписку, ее тексты и бумаги и отнести в подвал. В доме я не нашла бы места.

Спустя какое-то время я научилась думать о Люсиль спокойно, не задерживая дыхание: я вспоминала ее походку, спину, слегка наклоненную вперед; сумку через плечо, на бедре; сигарету, крепко зажатую между пальцами; опущенную голову в вагоне метро; дрожащие руки; точные метафоры; короткий резкий смех, который словно удивлял ее саму, интонации. Мама умела «держать лицо», но голос выдавал чувства.

Я подумала, что никогда не забуду ее холодный странный юмор и невероятное воображение.

Я подумала, что Люсиль по очереди влюблялась в Марчелло Мастроянни (она постоянно его цитировала); в Йошку Шидлоу (театрального критика из журнала «Телерама», которого мама никогда не видела, однако восторгалась его стилем и умом); в бизнесмена по имени Эдуар, чья личность так и осталась для меня загадкой; в Грэхэма, натурального клошара 14-го округа – в хорошие времена он играл на скрипке, а потом его убили. О мужчинах, которые реально разделили с мамой жизнь, я и говорить не хочу. Мне кажется, однажды она провела вечер где-то на окраине города в компании Иммануила Канта и Клода Моне, за ужином, на котором подавали вареную курицу с овощами, а потом вернулась домой на RER [4] и по дороге умудрилась раздать все свои деньги нищим – после этого эпизода банк лишил ее чековой книжки. Мне всегда представлялось, что мама с одинаковым успехом могла бы полностью контролировать вычислительные системы своей компании и сеть железных дорог во Франции, а между делом – танцевать на барной стойке.

Я точно не знаю, в какой именно момент решила капитулировать, наверное, это произошло вместе с осознанием того, насколько мое писательство связано с мамой, с ее выдумками, фантазиями, с ее безумием, когда тяжесть бытия и боль вынуждали ее искать прибежища в собственном воображении.

Я попросила ее братьев и сестер поговорить со мной, рассказать мне о Люсиль. Я записала их истории, записала истории самых разных людей, знавших Люсиль и поведавших мне правду о нашей разоренной развеселой семейке. Я загрузила многочасовые интервью в компьютер и наслаждалась воспоминаниями, откровениями, молчанием, слезами, вздохами и смехом.

Я забрала у сестры мамины письма, дневники, рисунки, чтобы тщательно изучить их, проанализировать, обсосать, докопаться до сути. Я часами читала и перечитывала, пересматривала фотографии и видео, задавала одни и те же вопросы, разные вопросы.

Затем, подобно десяткам авторов, я попыталась создать книгу своей матери.

Уже больше часа Люсиль наблюдала за братьями, за их стремительными перемещениями – от земли к камням, от камней к деревьям, от деревьев снова к земле; они столпились вокруг какого-то насекомого, а вскоре к ним подоспели сестры, возбужденные и трепещущие, в надежде поближе увидеть мелкую, но удивительную божью тварь. « Вопят пронзительно, как будто их режут», – подумала тогда Люсиль, а Лизбет еще вдобавок скакала, точно козленок, в то время как Жюстин во все горло звала Люсиль поглазеть на диковинку. Люсиль в шелковом струящемся светлом платье и в чулочках, натянутых идеально, без единой складки, сидела нога на ногу и не двигалась с места. Люсиль ни на минуту не теряла из виду братьев, сестер и других детей, сбежавшихся на крики, но ни за что на свете не сократила бы расстояние, отделявшее ее скамейку от общего переполоха. Каждый четверг, без исключений, Лиана, многодетная мать, отправляла своих отпрысков играть в сквер – старшим она строго наказывала следить за младшими и ни в коем случае не возвращаться до двух часов. С визгом дети покидали квартирку на улице Мобеж, спускались вниз с шестого этажа, пересекали улицу Ламартин, затем улицу Рошешуар, прежде чем триумфально и выразительно ворваться в сквер – этих детей, примерно одного возраста, с разницей, может быть, в несколько месяцев, этих ангелочков со светлыми, почти платиновыми волосами, чистыми глазами, шумных и радостных, нельзя было не заметить. Тем временем Лиана ложилась на первую попавшуюся кровать и два часа в тишине спала крепким сном, восстанавливаясь после беременностей, родов, кормления грудью, беспокойных ночей, прерываемых слезами и кошмарами, стирки, уборки и бесконечной готовки.

Люсиль всегда устраивалась на одной и той же скамье – чуть в стороне, но достаточно близко от стратегической точки, где располагались качели и трапеции. Иногда она соглашалась поиграть вместе с другими детьми, иногда оставалась на своем наблюдательном посту, мысленно раскладывая по полочкам – она никогда не говорила, что именно, а только задумчиво тыкала пальцем в воздух. Люсиль раскладывала по полочкамзвуки смеха, рыданий, поступки людей, шумы пейзажа, непрерывные движения мира…

Лиана снова забеременела – она ждала седьмого ребенка, а потом, наверное, завела бы восьмого и так далее, кто знает? Порой Люсиль задумывалась над тем, есть ли предел такой плодовитости, на которую сподобилась ее мать, до каких пор живот может наполняться и опустошаться, до каких пор Лиана будет производить своих обожаемых розовых гладеньких малышей?.. А временами девочке казалось, что каждой матери небеса посылают определенное число детей, и тело, исчерпав ресурс, теряет способность творить новые жизни. Сидя ровно посередине скамейки и болтая ногами, Люсиль размышляла о ребенке, рождение которого планировалось на ноябрь. О черном ребенке. Да-да, по вечерам, перед сном, в девичьей спальне – там разместили целых три кровати – Люсиль мечтала о черной сестричке, абсолютно черной, окончательно и бесповоротно черной, пухленькой и аппетитной, как кровяная колбаса, о сестричке, которую ни родители, ни братья и сестры не поймут, которая будет плакать и кричать без причины и которую, в конце концов, отдадут в полное распоряжение Люсиль. И тогда Люсиль, ненавидящая кукол, возьмет девочку под крыло, уложит с собой в кровать и, единственная на всем свете, успокоит. Про себя Люсиль решила, что ребенка надо назвать Макс, как мужа ее учительницы мадам Эстоке, водителя-дальнобойщика. Черный ребенок станет ее слушаться и защищать – вне зависимости от обстоятельств…

Крики Жюстин вернули девочку к реальности. Мило поджег насекомое, и оно сгорело меньше чем за секунду. Жюстин с ревом бросилась к Люсиль и уткнулась носом в ее колени. Старшая сестра погладила младшую по голове, но, заприметив на подоле своего платья длинную зеленую соплю, резко встала и отправила плаксу хорошенько высморкаться и вымыть лицо. Неудачный день. Малышка хотела показать Люсиль трупик насекомого – кусочек обгорелого панциря и частицы пепла. Люсиль подошла, шаркнула ногой и засыпала останки песком. Затем плюнула себе в ладонь, чтобы протереть пыльную сандалию. И, наконец, извлекла из кармана бумажный платок, вытерла сестре глаза и нос, взяла голову Жюстин в свои ладони и звонко чмокнула в кругленькую щечку, точь-в-точь как Лиана.