Читаем 1115 вопросов священнику онлайн бесплатно

игумен Амвросий (Ермаков)

Простите, но я не только не смотрю мультфильмы (вышел из этого возраста:), но считаю, что старые мультфильмы для детей намного интереснее, полезнее, чем бездарные развлекательные зрелища с существами подозрительного происхождения.

священник Афанасий Гумеров, насельник Сретенского монастыря Сравнивая современных Ему иудеев, упорно противившихся истине, Спаситель уподобляет их капризным детям, которые все делают по упрямству. В словах Иисуса Христа заключена мысль: Я и Иоанн пришли противоположными путями, но ни Моего, ни его свидетельства Вы не приняли. Одного обвинили в том, что не соблюдает пост, а другого в том, что его соблюдает. У Эзопа в басне «Рыбак» говорится о ловце, который умел играть на дудке. Взял он дудку и невод, пошел к морю, встал на выступе скалы и начал играть на дудке, надеясь, что рыбы сами выйдут из воды на эти приманчивые звуки. Но этого не произошло. Тогда он взял сети, забросил в воду и вытащил много рыб. Когда он их извлек на берег, они стали прыгать. Глядя, как они бьются, он сказал: играл я вам — вы не плясали, перестал — пляшете». Евангельский рассказ и басня Эзопа, несмотря на определенное сходство, имеют смысловые различия. В первом явно выражен этический аспект. В басне же говорится о тех, кто невольно все делает невпопад.

Иеромонах Иов (Гумеров)

Чаша Грааля (старофранц. Graal, лат. Gradalis) в западноевропейских средневековых легендах таинственный сосуд с кровью Иисуса Христа, которая была собрана св. Иосиф Аримафейский, совершимшим погребение снятого с Креста тела Спасителя мира. Источниками были некоторые апокрифы.

Древнейшая литературная обработка сказаний о Чаше Грааля в западноевропейских литературе принадлежит Кретьену де Труа, французскому писателю конца XII века (роман Персеваль). История этого сосуда, приобретшего чудодейственную силу, была подробно изложена другим французcким писателем начала XIII века Робертом де Бороном, на основании апокрифических рассказов. Произведение Роберта состоят из трех частей: Иосиф Аримафейский, Мерлин и Персеваль. В первой части рассказывается первоначальная история Чаши Грааля и повествуется о перенесении в ее Англию. Рассказывается и о поисках рыцарем Персевалем этого таинственного и чудесного сосуда. По смерти Персеваля Чаша Грааля возносится на небо. В произведении Роберта христианский апокриф соединяется с бретонским циклом сказаний о короле Артуре.

В средневековых рыцарских легендах Чаша Грааля — таинственный символ высшего духовного блага, ради которых совершаются бесстрашные подвиги.

В книге «Код да Винчи» тема Грааля — не больше, как детективная фантазия, за которой нетрудно увидеть болезненно навязчивый феминизм автора. «Грааль, — подхватил Лэнгдон, — есть символ потерянной богини. С появлением христианства старые языческие религии не умерли. И легенды о поисках рыцарями чаши Грааля на самом деле представляли собой истории о запрещенных поисках утраченного священного женского начала» (гл.58). Столь произвольная интерпретация становится возможной, потому что многочисленные читатели этого детектива (как в России, так и на Западе) оторваны не только от христианских корней, но и от классической культуры. Они не знают в этой области самого элементарного. Тема Священного Грааля профессионально исследована видными историками и филологами. Можно назвать некоторые капитальные работы: Дашкевич Н.П., Сказание о Святом Граале. — в его кн.: Из истории средневекового романтизма. К., 1877; Веселовский А.Н., Где сложилась легенда о Святом Граале? СПБ, 1900; Marx J., La legende arthurienne et le Graal, P., 1952; Markale J. Le Graal, Paris, 1982 и др.

иеромонах Иов (Гумеров)

Произведение это было сначала задумано как «психологический отчет одного преступления». О первоначальном замысле можно судить по письму (сер. сентября 1865 г.) Ф. Достоевского к редактору «Русского вестника» М. Каткову, с которым он вел переговоры о публикации. Писатель собирался показать состояние мучительной борьбы в душе «идейного» убийцы после совершенного им преступления: «Неразрешимые вопросы восстают перед убийцею, неподозреваемые и неожиданные чувства мучают его сердце. Божия правда, земной закон берет свое, и он кончает тем, что принужден сам на себя донести. Принужден, чтоб хотя погибнуть в каторге, но примкнуть опять к людям; чувство разомкнутости и разъединенности с человечеством, которое он ощутил тотчас же по совершении преступления, замучило его. Закон правды и человеческая природа взяли свое… Преступник сам решает принять муки, чтоб искупить свое дело» (Полн. собр. соч. В 30-ти т. Л., 1985. Т. 28, кн. 2. С. 137). Записи, сделанные в черновой тетради, показывают, что писатель сначала хотел написать от лица главного героя исповедь, записанную вскоре после убийства. Ф. Достоевский глубоко проникает во внутренний мир человека и точно изображает то, что святые отцы постигали духовным опытом. Позже он писал в «Дневнике писателя» (1873 г.): «Я был в каторге и видал преступников, «решенных» преступников… Но, верно говорю, может, ни один из них не миновал долгого душевного страдания внутри себя, самого очищающего и укрепляющего. Я видал их одиноко задумчивых, я видал их в церкви молящихся перед исповедью; прислушивался к отдельным внезапным словам их, к их восклицаниям; помню их лица — о, поверьте, никто из них не считал себя правым в душе своей! Не хотел бы я, чтобы слова мои были приняты за жестокость. Но все-таки я осмелюсь высказать. Прямо скажу: строгим наказанием, острогом и каторгой вы, может быть, половину спасли бы из них. Облегчили бы их, а не отяготили. Самоочищение страданием легче — легче, говорю вам, чем та участь, которую вы делаете многим из них сплошным оправданием их на суде. Вы только вселяете в его душу цинизм, оставляете в нем соблазнительный вопрос и насмешку над вами же. Вы не верите? Над вами же, над судом вашим, над судом всей страны! Вы вливаете в их душу безверие в правду народную, в правду Божию; оставляете его смущенного». Святитель Григорий Богослов пишет о суде собственной совести: «Невозможно убежать от этого одного — от внутреннего в нас самих судилища, на которое одно взирая, можно идти прямым путем».

В ходе работы над произведением, по мере усложнения сюжета и расширения идейного плана, Ф. Достоевский осознает, что форма исповеди ограничивает его возможности: «Исповедью в иных пунктах будет не целомудренно и трудно себе представить, для чего написано. Но от автора. Нужно слишком много наивности и откровенности. Предположить нужно автора существом всеведущим и не погрешающим, выставляющим всем на вид одного из членов нового поколения».

Для религиозной оценки романа «Преступление и наказание» важно обратиться к черновым записям, сделанным к третьей (окончательной) редакции романа: «Православное воззрение, в чем есть Православие: нет счастья в комфорте, покупается счастье страданием. Таков закон нашей планеты, но это непосредственное сознание, чувствуемое житейским процессом, есть такая великая радость, за которую можно заплатить годами страдания» (ПСС. Т. 7. С. 155).

Автор значительно усложняет сюжет, а идейный центр сдвигает: главной в романе становится идея воскресения духовно мертвого человека. Евангельское повествование о воскрешении Лазаря составляет духовный нерв всего произведения, его идейно-композиционный центр.

Из всего множества чудес, совершенных Господом во дни Его земной жизни, особую значимость имеет воскрешение Лазаря. Выходящий из гроба по голосу Спасителя Лазарь изображает будущее наше восстание из мертвых: «Истинно, истинно говорю вам: наступает время, и настало уже, когда мертвые услышат глас Сына Божия и, услышав, оживут» (Ин. 5: 25). Лазарь не только умер, но прошел «путь всей земли» (3 Цар. 2: 2). Он был положен во гроб, испытал тление. Мы пройдем этот путь, но будем воздвигнуты Тем, Кто имеет власть над жизнью и смертью. Но прежде восстания от телесной смерти человеку предстоит воскреснуть духовно. Сам писатель пережил это на каторге, которую он назвал Мертвым домом. В письме (январь — февраль 1854 г.) к Н.И. Фонвизиной, жене ссыльного декабриста, он говорит по выходе из острога: «Я скажу Вам про себя, что я — дитя века, дитя неверия и сомнения до сих пор и даже (я знаю это) до гробовой крышки. Каких страшных мучений стоила и стоит мне теперь эта жажда верить, которая тем сильнее в душе моей, чем более во мне доводов противных. И однако же Бог посылает мне иногда минуты, в которые я совершенно спокоен; в эти минуты я люблю и нахожу, что другими любим, и в такие-то минуты я сложил в себе символ веры, в котором все для меня ясно и свято. Этот символ очень прост, вот он: верить, что нет ничего прекраснее, глубже, симпатичнее, разумнее, мужественнее и совершеннее Христа, и не только нет, но с ревнивою любовью говорю себе, что и не может быть».

О чуде воскрешения Лазаря в романе упоминается трижды. Первый раз о нем говорит Порфирий Петрович. Силой своей следовательской логики он пришел к убеждению, что убийство совершил именно Раскольников, но никаких прямых доказательств у него нет. Он принял психологически верное решение: пробудить совесть преступника и привести его к признанию. Когда Раскольников, высказывая свои идеи, упомянул о Новом Иерусалиме, Порфирий Петрович неожиданно спросил:

— Так Вы все-таки верите же в Новый Иерусалим?

— Верую, — твердо отвечал Раскольников; говоря это и в продолжение всей длинной тирады своей, он смотрел в землю, выбрав себе точку на ковре.

— И-и-и в Бога веруете? Извините, что так любопытствую.

— Верую, — повторил Раскольников, поднимая глаза на Порфирия.

— И-и в воскресение Лазаря веруете?

— Ве-верую. Зачем Вам все это?

— Буквально веруете?

— Буквально.

Порфирий Петрович не ошибся. В душу Раскольникова упали семена будущего раскаяния. Поэтому он пришел к Соне Мармеладовой.

«На комоде лежала какая-то книга. Он каждый раз, проходя взад и вперед, замечал ее; теперь же взял и посмотрел. Это был Новый Завет в русском переводе. Книга была старая, подержанная, в кожаном переплете…

— Где тут про Лазаря? — спросил он вдруг.

Соня упорно глядела в землю и не отвечала. Она стояла немного боком к столу.

— Про воскресение Лазаря где? Отыщи мне, Соня.

Она искоса глянула на него.

— Не там смотрите… в четвертом Евангелии… — сурово прошептала она, не подвигаясь к нему.

— Найди и прочти мне, — сказал он, сел, облокотился на стол, подпер рукой голову и угрюмо уставился в сторону, приготовившись слушать…

Соня нерешительно ступила к столу, недоверчиво выслушав странное желание Раскольникова. Впрочем, взяла книгу.

— Разве Вы не читали? — спросила она, глянув на него через стол, исподлобья. Голос ее становился все суровее и суровее.

— Давно… Когда учился. Читай!

— А в церкви не слыхали?

— Я… не ходил. А ты часто ходишь?..

Соня все колебалась. Сердце ее стучало. Не смела как-то она ему читать. Почти с мучением смотрел он на «несчастную помешанную».

— Зачем Вам? Ведь Вы не веруете?.. — прошептала она тихо и как-то задыхаясь.

— Читай! Я так хочу! — настаивал он. — Читала же Лизавете!

Соня развернула книгу и отыскала место. Руки ее дрожали, голосу не хватало. Два раза начинала она, и все не выговаривалось первого слога.

«Был же болен некто Лазарь, из Вифании…» — произнесла она наконец с усилием, но вдруг, с третьего слова, голос зазвенел и порвался, как слишком натянутая струна. Дух пересекло, и в груди стеснилось.