Читаем Отпуск Берюрье, или Невероятный круиз онлайн бесплатно

1969 год. Год после волнений во Франции, которые изменили Европу и часть остального мира, живущего в состоянии холодной, как впрочем, и горячей войны. На этот раз революцию сделала молодежь, студенты Латинского квартала. Они разобрали мостовые, соорудили баррикады и провозгласили: «Занимайтесь любовью, а не войной!» Они отвергли буржуазную мораль, заставили мир задуматься об экологии и о многом другом. Ещё не забыты репрессии, республиканские роты безопасности, гранаты со слезоточивым газом. Но Франция уже другая. Она сделала ещё один шаг к свободе, равенству, братству и заставила власть прислушаться к своим требованиям.

Сан-Антонио (настоящее имя Фредерик Дар) испытывал гордость за французскую молодежь. Он ведь и сам был нонконформистом, шел против течения, ломая литературные каноны, а также стереотипы в сознании французов. Один из респондентов журнала «Мир Сан-Антонио» сказал о нем: «Он впрыснул мужские гормоны в увядающий язык классики, и тот сразу зарумянился». Ирония, сарказм стали лейтмотивом его романов. Но сам он в своей автобиографической книге «Клянусь» говорит, что «не надо быть злым, это потеря времени». А свой роман «Берю и некие дамы» он начинает словами: «Запомните, никогда не следует терять из виду смешную сторону грустных вещей! Иначе жизнь станет Долиной рыданий». В его романах, кроме комиссара полиции Сан-Антонио, на сцену выходит комический персонаж, старший инспектор полиции Александр-Бенуа Берюрье, или Его Величество, Его Необъятность, Толстяк, Толстое, Бугай, Мамонт, Объёмный, Одарённый, Пухлый, Здоровяк, Ужасный, Чудовищный, Дерзкий, Свирепый, Отважный и т. д., и т. п., — персонаж, который шокирует своей неопрятной внешностью, грубыми манерами и языком парижского предместья. Но, несмотря на всё это, он быстро становится любимым героем французов, ибо — имеющий уши, да услышит — внутренний человек, который скрывается за шокирующей внешностью, отличается от многих внешне приличных людей мужеством, преданностью, смекалкой и благородством. С его появлением романы Сан-Антонио становятся не такими едкими, в них появляется бездна юмора.

В это время Сан-Антонио находится в «золотом» периоде своего творчества, он на пике славы. Он приносит в издательство «Флев Нуар» («Черная Река») до пяти романов в год, он уже создал сверхсерийные «толстые» романы: «История Франции глазами Сан-Антонио», «Стандинг, или Правила приличия по Берюрье», «Берю и некие дамы», в которых, по мнению французов, юмор достигает апогея. Учёная Франция воздаёт ему должное на конференции в Бордосском университете. Его называют «гением юмора», «французским феноменом», и его произведения издают огромными тиражами, которые раскупаются почти мгновенно, ибо весь франкоязычный мир уже живет в ритме с книгами Сан-Антонио.

И после беспросветной нужды Сан-Антонио становится богатым человеком, он покупает шале (альпийский дом) в Швейцарии, отдыхает со своей второй женой Франсуазой в Куршевеле и отправляется с ней в круизное путешествие на борту роскошного корабля «Франция». Но эта роскошь его тяготит, он не выносит праздности, и однажды во время круиза он покидает корабль и возвращается к своей пишущей машинке. У него уже зреет идея. Он начинает новый «толстый» роман «Отпуск Берюрье». И в этом романе он загружает на роскошный круизный лайнер орду французских полицейских («сапоги с гвоздями») вместе с их женами, любовниками, бедовой девчонкой Мари-Мари (новый персонаж, подсказанный Сан-Антонио его сыном Патрисом), и он показывает, как они себя там ведут, а также как себя ведут знатные пассажиры, богатые, облечённые властью…

Я очень люблю российский фильм «Окно в Париж», вышедший на заре Перестройки, в котором происходит некий сдвиг в пространстве, и одно окно в старой ленинградской квартире открывается на некоторое время… в Париж. Этот фильм полон юмора и грусти. Через это окно «простые советские люди» делают несколько вылазок, они открывают другой мир и творят там кучу дел, даже пытаются утащить малолитражный автомобиль «Ситроен 2CV». Но однажды это окно закрывается. В конце фильма эти бедолаги пытаются найти хотя бы маленькую лазейку в нескончаемой высокой стене, и не находят её…

Мне кажется, три года назад это окно ненадолго открылось, когда в 2009 году издательство Института соитологии выпустило в свет в Петербурге «Историю Франции глазами Сан-Антонио». А сейчас это окно открылось ещё раз, потому что то же петербургское издательство выпустило истинный шедевр юмора — «Отпуск Берюрье».

Вы слышите звуки аккордеона? Здесь где-то рядом кафешантан. Здесь когда-то кутили мушкетеры, сюда захаживал и Сан-Антонио — Фредерик Дар. Присаживайтесь, вам подадут сочную пухлую сардельку и бокальчик бордо, приправив их улыбками и острыми галльскими шутками, которые здесь ещё не забыли.

Что ж, переворачивайте страницу…

Ваш Геннадий Барсуков sanaphil6@yandex.ru

Вы ЗНАЕТЕ мой девиз?

Он такой же, как у братьев Кеннеди: «Никогда не убиваться!»

Поэтому когда всё плохо, я говорю себе, что всё хорошо.

Мой соперник по теннисной партии — мерзкий малый. Его улыбочка действует мне на нервы, как игра на фортепьяно соседских детишек. Он из тех, кто качает свои дельтовидные мышцы перед зеркалом, а по вечерам пишет левой рукой любовные письма и даёт их читать на следующий день своим корешам.

У каждого из нас еще по сету, но этот импо ведет со счетом пять — два в решающей партии. Сдаётся мне, братцы, что если третий тур будет его, то козлом станет ваш смущённый Сан-Антонио, чей смэш, класс и бронзовые ноги вызывают восхищение у целой орды зрительниц. In petto[2], ибо я не только теннисист, но и латинист, я взбешён, я в отчаянии! Мои пальцы побелели на ручке «пенисной» ракетки, как выражается мой товарищ Берю. Проиграть этому недоноску, мои девочки, этому ничтожеству, которое изрыгает собственную гордыню так же, как пердит старый осёл, который выпускает в воздух сигнальные ракеты, прежде чем заговорить; который заранее продумывает свои жесты, который ликует от своей победы, прежде чем одержать её, который презирает инстинктивно, который тщеславится, который гарцует глазами, который привлекает к себе внимание, выделывается, выставляется, кривляется, который носит свой пупок, словно пещеру Али-Бабы, словно храм, словно противоатомное убежище, словно шрам от небесного циркуля. Быть побежденным этим никем, этим ничем, этой гнильцой, этим павлиньим хвостом, этой гирляндой с праздника Четырнадцатого июля, этой манишкой без крахмала, этим пустым смывным бачком, этим колоколом без барабанных перепонок, этим te deum[3] без де Голля! Чтобы Сан-Антонио, и был побеждён этим!.. Меня задевает, раздевает, разбивает, уделывает, делает из меня посмешище, убивает во мне личность, притесняет, унижает, разрушает, причиняет боль, лишает человеческого достоинства.

Мячик влетает словно ядро. Я принимаю его вяло.

«У тебя что, сачок для бабочек, Сан-А?» — подтрунивает моё подсознание.

Войлочный мячик вдруг становится свинцовым и падает на красный песок у моих ног.

Этот теннисный корт превратился в арену, на которой делают пробоины в твоём имидже, Сан-А! Твоё достоинство агонизирует, словно обескровленный бык. Оно вот-вот сдохнет под солнцем Лазурного Берега, и его поволокут за рога как старого умершего рогоносца в братскую могилу для поверженных гордецов.

— Сорок-тридцать! — объявляет бесстрастно-металлический голос судьи, сидящего на высоком стульчике де Голля в детстве.

Нет худшего страдания для проигрывающего, чем слышать безжалостный счёт от теннисного арбитра, двоюродного брата робота, молочного брата жирафа, друга детства вокзального громкоговорителя!

Сорок-тридцать, друзья мои!

Сорок у паршивца с дымящейся улыбочкой, тридцать у меня! Если он выиграет этот гейм, это будет его шестой. То есть решающий мяч в ракетке этого паршивца! Кубок выпадает из моих рук, как кишка у Гаргамели[4]. Уплывает от моего рта и от столика из почти красного дерева, на который Фелиси поставила бы его с благоговением.

Вместо триумфального кубка — чаша с горечью, Сан-А. И всё потому, что какой-то прыщ тебе нагадил в душу со своей мерзкой улыбочкой. Грусть и злость вонзаются в меня, словно копья гнева. Нет ничего более пагубного, чем гнев! Он действует на надпочечники, которые выбрасывают адреналин в кровь, а от него сужаются артерии, что может привести к инфаркту! Так что спокойно, Сан-А. Спокойно…

Слей свою злость и успокойся, дорогой!

Малый напротив уже празднует победу.

Надо видеть, как он играет с мячиком перед последней (как он считает) подачей. Ударяет несколько раз о землю, обтирает о свои белые шорты, затем взвешивает на руке, как ваша подружка взвешивает ваши бубенцы после пользования в знак восхищения и признательности.

Неожиданно я успокаиваюсь. Мой мозг становится шезлонгом. Там, за сеткой, это чмо натягивает свою гордость, словно гамак, и предаётся блаженству. Он играет на терпении, растягивает выигрыш. Добротная эякуляция должна подготавливаться! Ведь после апофеоза будет пустота. Свой решающий мяч он должен облизать, словно фруктовое мороженое, засунуть во все дырки, любовно вылепить своими руками…

Время как будто остановилось. Такт-пауза. Безмолвное солнце заливает светом площадку. На трибуне застыли зрители в жандармских кепках, свёрнутых из газет.

Малый напротив смотрит на меня, предвкушая удовольствие. Он содомизирует меня глазами.

«Ну что, ты подаёшь или нет, хмырь?» — говорю я ему мысленно.

Он подаёт. Р-р-ран! Летит… Слишком далеко, за линию корта.

— Аут! — роняет судья.

Мой визави на мгновение опешил. Надо сказать, что до сих пор у него были точные подачи. Он трёт правый глаз, как будто хочет показать, что какая-то злосчастная песчинка была причиной этого промаха. Повторяет свой номер на публику со вторым мячом. Пока он мотает катушку, я замечаю какое-то пятнышко света у его ног. Солнечный зайчик, отражённый каким-то гладким предметом. Словно огненный жук, зайчик карабкается по моему сопернику, подползает к его лицу, огибает глаза и замирает, подрагивая, на лбу. Почти-победитель собирается, затем выполняет движение, словно тянет карамель.

Он готов. Мяч поднимается в воздух, ракетка ударяет плавно, как в замедленном кино. Я успеваю заметить, как сверкнуло световое пятно и попало в глаз моему сопернику.

Шум на трибуне. Мяч попал в сетку.

— Ровно! — произносит арбитр бесстрастным голосом.

Улыбка у малого исчезает. До него вдруг доходит, что его техника расстроилась, и он несколько удивлён. Не обеспокоен, нет, ещё нет, просто удивлён. Ибо в самом начале бедствие только удивляет перед тем, как навести ужас. Прикиньте, в сороковом, например, когда треснула линия фронта в Седане… Мы сначала не запаниковали, мы переглянулись и сказали почти с улыбкой то, что мне шепнули многие уважаемые люди впоследствии: «Ну, ничего себе!» Точно так же восьмого мая тысяча девятьсот второго года, когда жители Сен-Пьера на Мартинике увидели, как поползли огненные слюни со склонов Плешивой горы, они воскликнули: «Забавная штучка, и что же с ней делают?» И ещё вот, когда Сен-Карлос-Евангелист припылил с простёртыми руками в позе спасителя, вместо того, чтобы сделать ноги, они сказали «да». А зачем убегать, если уж на то пошло, ведь искупитель с двойной крестовиной пришёл их спасать?

Если что и губит гражданина Франции, это любопытство. Настоящая кривая сорока. Ему обязательно надо потрогать, он сначала проглотит, а потом будет читать описание микстуры «спаси меня ещё разок, посмотрим, что это такое». Самое смешное — это то, что он считает себя левым, тогда как он последний из монархистов Европы. Ибо левый человек ставит справедливость выше порядка, не так ли? А французский гражданин ставит беспорядок выше справедливости.

Я вам об этом говорю так, мимоходом, но подумайте, и вы увидите, что всё не так глупо, как ваше отражение в зеркале!

Итак, мой соперник удивлён. А удивлённый спортсмен — это обвисшая тетива, мои прохвосты. У него слабина в кисти, вялость в плече. Его ракетка перестаёт быть бомбардой и становится веером. К тому же при каждой подаче весёлый зайчик, о котором я вам упомянул выше, регулярно попадает ему в зрачок и снижает точность. Поверьте мне или причешите свои хромосомы, но я выигрываю гейм!

И четыре следующих, мои лапочки! Натурально. Что приносит мне одновременно с победой чудовищную овацию. Обычно теннисная публика сдержанна. Она не ёрничает. Вы никогда не услышите, чтобы вокруг корта скандировали, как на стадионе во время турнира пяти наций. Здесь мы в приличном обществе! Здесь аплодируют кончиками пальцев, а если и издадут возглас, то в сослагательном наклонении, согласовав причастные обороты. Вот только в данном случае воодушевление слишком велико, чтобы выражаться тихим голосом. Невозможно быть в одно и то же время сдержанным и неистовым. Мощный, дикий рёв отдаёт дань моему подвигу. Они благодарят меня за переживание, которое я им дал. Я вошёл в анналы, как некоторые из моих приятелей входят в другие. Мне аплодируют, не жалея ладоней. Мне посылают поцелуи, программки, трусики, фрукты, цветы, ветви. Скандируют моё имя, перемещают его по воздуху всё быстрее и быстрее. Вы меня знаете! Я ликую скромно. Спокойно вытираюсь под опьяненными взглядами девушек, которые выпили бы мой пот победителя вместо эликсира вечной молодости.

Бешенство моего соперника излечило бы от икоты и отбойный молоток. Ставлю висячий замок против нормандского замка, что он теперь займётся изучением наследия Мао и подхватит желтуху. Он протягивает мне трясущуюся от злобы руку.

— Поздравляю, милейший!

Его милейший не испытывает нежности.

— Вы хорошо играли, — процедил я, отворачиваясь для того, чтобы принять кубок из рук миловидной брюнетки с очень тонкими усиками и очень толстой губной помадой.