Читаем Ели воду из-под крана онлайн бесплатно

Моя бабушка, Галина Емельяновна Ткач/Сидоренко, ярая коммунистка и, по совместительству; дочь расстрелянного врага народа, жила в Евпатории. Она работала в центральной курортной поликлинике, сидела на приёме отдыхающих и оформлении курсовок. Через её стол проходила большая часть организованных курортников, получавших специальные книжки, в которые заносились солнечные, воздушные, грязевые и прочие ванны.

У бабули, как у любого медика со стажем, был абсолютно неразборчивый почерк и толстая тетрадка, в которую она записывала интересные фамилии приходивших людей. Однажды утром к ней поступил курортник по фамилии Здравствуй, а вечером того же дня, перед самым закрытием, пришел оформляться некто по фамилии Прощай. Честное слово, все так и было.

К чему я веду... К тому, что, если эта книжка ляжет вам на душу, вы прочтете её за один вечер. Время уплотняется, знаете ли, чего уж тут рассусоливать. Вступление у нас будет по фамилии Здравствуй, а финал — по прозвищу Прощай. А между ними семеро проходивших мимо, с которыми я за последнее время сроднился по самое немогу. Кстати, если хотите, можете разбить их по дням одной недели. А ещё лучше по вечерам.

Жень Женич крякнул под утро. Он проснулся, голову привычно сдавило грядущим бодуном, мочевой пузырь был размером со средний арбуз, но подкинуло его от того, что стало нечем дышать. Сердце выбивало жуткие дроби, старый диван скрипел, а Славик на раскладном кресле храпел на весь подъезд. Но всё это были мелочи по сравнению с тем, что происходило в грудной клетке. Боли не было, был огромный страх и ощущение, что произошло что-то ужасное.

Это продолжалось минут пять, не меньше, потом какая-то проволочка оборвалась с почти слышным звуком — блям! — и Жень Женич, наверное, умер. Его последней мыслью было — бля, мне ж ещё и шестидесяти нет! Потом наступила темнота.

Через некоторое время Жень Женич с удивлением понял, что он может и дальше думать. Темнота была не стопроцентной, сбоку были видны сполохи, как будто где-то далеко гроза. Через полчаса Жень Женич устал от хаоса собственных мыслей и заснул опять.

Проснулся он в какой-то непонятной комнате. Маленькая такая, узкая и высокая, как гроб для слоника. Окна не было, шконка у стены, один стул и один стол, на котором стоял графин без набалдашника и гранёный стакан. Обстановка напоминала Дом Колхозника в Волчанске, где Жень Женич был в 82 году в командировке.

Он встал, ощупал грудь — всё работало. Одежда была той же — белая майка и старые растянутые спортивные штаны, которые все для краткости называли просто «спортивные». Но ощущение, что всё в порядке, не приходило. Это не мог быть ни вытрезвитель, ни комната у кого-нибудь из друзей. Жень Женич чётко помнил, что было вчера, и где, и как он заснул.

Вчера был его день рождения, мужики во дворе отметили, как полагается, а потом они вдвоём с кумом Славиком сели выпивать дома, под футбол. Славикхильнул прилично и объявил, что дарит на день рождения куму шестьдесят гривен. Точнее, прощает январский долг, который составлял как раз эту сумму. От осознания собственной безграничной доброты Славик окончательно размяк, обнял Жень Женича и запел про то, что у кошки четыре ноги.

Жень Женич тоже расчувствовался, поцеловал кума, доел шубу и понял, что устал. Из последних сил он свалил грязные тарелки в раковину, пустил струю, тогда завтра будет легче мыть посуду, и пошёл спать. Славик дёрнул ещё один финальный стопарик и начал раскладывать кресло. Его жинка запаха перегара не переносила, и, если ты начинал пить со Славиком, то как бы брал на себя обязательство обеспечить ему ночлег.

Жень Женич начал проваливаться в сон, через каждые полминуты переворачиваясь с боку на бок, чтобы уйти от головокружения. Он ещё начал прикидывать таблицу чемпионата после сегодняшних матчей и заснул. Заснул дома, не сильно-то и пьяный.

А теперь эта комната, в которой всё было как-то неправильно. Жень Женич прошёлся по комнате и понял в чём дело: не было не только окна, но и двери. Он прислонил ухо к обрывкам обоев, но тишина была абсолютной. То есть ничего не было слышно. Вообще.

Он сел на скрипучую койку и долго думал, что и как. По всему выходило, что он таки умер. И получается, попы были правы, есть жизнь после смерти. Только жизнью это не назвать.

Душевные муки продолжались пару часов, после чего Жень Женич решил хлебнуть водички из графина и был премного удивлён — там была водка. Он налил себе полный стакан, мысленно поприветствовал то ли рай, то ли ад и выпил.

Потом было утро, которое ничем не отличалось от первого. Ни тебе расписания, ни записки. Ничего, кроме полного графина и пустого стакана на столе. Распорядок был простой — он выпивал графинчик и вырубался. Потом просыпался, и всё по новой. Есть при этом не хотелось. Жень Женич не возражал бы против чего-нибудь в плане закуски, но привычной надобности в еде не было.

Через некоторое время постоянные бодуны и быстрая похмелка наскучили. Жень Женич попробовал жить насухо, но бодуны это не отменяло — они были такие же. Он решил вести учёт дням и делал кромкой стакана зарубки на ножке стола, но наутро стол был такой же. Как вчера — старый лак и никаких свежих царапин. Так продолжалось ещё некоторое время, пока однажды, проснувшись, он не обнаружил сидящим на стуле второго себя. Второй Жень Женич развернул стул спинкой ко столу, он молча сидел и смотрел на себя же первого, лежащего на койке лицом вверх.

Они помолчали, потом Жень Женич собрался с силами, разомкнул пересохшие губы и задал самый главный вопрос:

— Я умер ?

— Не, ты в Гаграх кантуешься, — со злинкой усмехнулся второй.

— Я серьёзно говорю.

Помолчав несколько секунд, тот всё-таки ответил:

— Умер, конечно.

— А это что? — спросил Жень Женич и обвёл глазами комнату.

— Это то, как ты жил.

— Я не так жил.

— Ты мне рассказываешь? — ответил второй Женич, и по всему стало видно, что у него-то как раз бодуна-то и нет.

Второй важный вопрос вырвался сам собой:

— Это ад?

— Он самый.

— Это навсегда?

— Навсегда ничего не бывает, но это надолго. Привыкай, — сказал второй и встал со стула.

Жень Женич приподнялся с кровати, хотелось посмотреть, куда же он уйдёт. И, торопясь, пока этот гад не растаял в воздухе или как тут у них положено, Жень Женич выкрикнул:

— А в раю как?

— В раю можно меняться, — ответил второй, зло искривил лицо, и снова настала темнота.

Жень Женич проснулся с закрытыми глазами. Не обязательно было их открывать, чтобы знать, что будет за веками — солнце взошло, штор нет, запах вчерашней закуски и пот по всему телу. Потом он вспомнил, что было, и резко подскочил с дивана. Всё было как раньше!

За окном качался тополь, роняя катышки противного пуха. Жень Женич в отпуске, вчера был день рождения, и живое доказательство того, что он жив, тоже продёрло глаза в раскладном кресле.

Славик начал привычно ворчать, как ему херово, а Жень Женич споро помёлся на кухню, разбросал гору посуды и надолго присосался к крану. Холодная вода противно отдавала в голову, но он всё пил и пил. Славик вышел из туалета и продолжил жаловаться на главную болезнь славянской души — похмелье.

Жень Женич в ответ молчал, он быстро ходил по квартире и проверял, всё ли в порядке. Двери открывались, телевизор работал и показывал, как группа захвата принимает где-то в Нечерноземье каких-то крутых парней. Никаких сомнений не оставалось — он был жив!

Славик перешёл к конкретным действиям и предложил вернуть хотя бы десять гривен из вчерашнего подарка на поправку здоровья. Он выдвинул свою кандидатуру на поход в мусорку (примечание переводчика: мусорки — приватизированные мусорные будки, в которых повсеместно открылись магазинчики с примитивным набором: водка, сигареты, минералка, консервы).

Жень Женич по-прежнему не произнёс ни звука, он молча выпер Славика из квартиры, тот обиделся и начал на весь дом орать, что такой хрени от кума не ожидал и что они теперь не кумовья вовсе. Всё это было неважно, всё это было мелочью по сравнению с тем, что произошло за ночь.

Жень Женич вымыл посуду, стрельнул у соседки, Татьяны Макаровны, пылесос и навёл в хате полный марафет. Всё это время он напряженно думал, проживая в быстром темпе свою жизнь заново.

По сравнению с другими мужиками он был тихий. Свою норму знал, кровь никому не пил, с мордобоем к окружающим не приставал. Если не считать детства и драк в селе на дискотеке, он вообще не дрался. Когда Алка сбежала со своим лабухом на север, соседки быстро вывели истину из подвала — уж больно тихий Жень Женич, вот и жинку свою распустил. А проучил бы разик, как полагается, никуда бы она и не делась.

Алла пела в единственном в городе ресторане «Золотой колос». Приходила домой поздно, обычно подвыпившая, приносила в пластиковой фляжке кирнуть, а в кастрюле поесть. Так и жили, растили дочь Галю, всё было не хуже, чем у людей.

Когда Алке стукнул сороковник, она начала пить серьёзно, а потом, в феврале, уехала с руководителем ансамбля Борисом Исааковичем в Норильск, петь в тамошнем заведении.

Жень Женич выслушал сочувственные стенания соседок, но в глубине души думал, что так будет лучше, а то баба совсем не знала, как ей дальше быть. Галя тогда как раз заканчивала школу, несколько месяцев они пожили вдвоём, а потом и она уехала в ближайший областной центр поступать в институт. Там от Ал-киной мамы осталась однокомнатная квартира, и Галя с детства знала, что она достанется ей. Выбор был только в одном — куда поступать: в педагогический или в текстильной промышленности. Других вариантов не было. Поступила в пед.

От жены остался старый плакат с молодой Аллой Пугачёвой, похожей по причёске на льва Чандра из мультика про Чебурашку, а от дочери — полка с книгами: Карлссон, Пеппи Длинный Чулок и её любимые Муми-Тролли. Раньше Жень Женич всегда читал Гальке перед сном, и она обычно требовала что-нибудь про этих смешных чудиков, которые так странно говорили: Ты-сла-Что-сла-сказал-сла. Она тогда так заразительно смеялась, хотелось обнять эти гладенькие ручонки и замереть от окончательного счастья.

Раз в неделю, по воскресеньям, Галя звонила и говорила, что в порядке. Домой не ездила. Подружки поспрашивали-поспрашивали, как там Галя, и перестали. Жень Женич приходил с работы, варил пельмени или вареники и выходил во двор, к мужикам. Чаще играли в домино, реже — в шахматы. Он сидел, что называется, до последнего клиента, и с точки зрения соседей был счастливым человеком — никто его не звал посреди партии дурным голосом из форточки домой.

Домарафетив квартиру, Жень Женич пошёл к Татьяне отдавать пылесос. Та привычно спросила, не слыхать ли чего от Аллы и как там Галя. Ответив традиционное нет-и-в-порядке, он развернулся идти к себе, но тут соседка поинтересовалась, зачем был нужен пылесос, ведь обычно он справлялся веником и то перед большими праздниками. Неожиданно для себя ЖеЖе, как его называла когда-то жена, ответил, что решил забрать к себе мать из села и по этому случаю прибрался.

Мать переехала из своего дома в соседнее село, Пшеничники, к новому мужу. Вообще в селухе это считалось рядовым случаем — когда у кого-нибудь умирала хозяйка (а было это редко, обычно мужики клеили ласты первыми), то надо было после определённого периода, отведённого под траур, найти новую хозяйку. Вдвоём жить правильнее. Отец, Жень Палыч, царствие ему небесное, погиб в самом конце войны. Мать почти сразу начала жить с соседом, Иван Григорьичем. Они не расписывались, он тоже умер, аккурат во время ГКЧП, когда злое лето косило сердечников напропалую.

Через несколько лет её забрал в Пшеничники вдовый дед Са-выч. Жень Женич ездил к ним раз в год и то, что видел, было ему не по нраву. Савычжилв своей версии коммунизма, а, как теперь Жень Женич знал, не только коммунизма, но и ада. Он просыпался на веранде и шёл по маленькому с крыльца. Бывали дни, когда на этом его активные действия и заканчивались. Мать, б аба Лида, накрывала ему «завтрикать» — картошки или ещё чего такого. Под «завтрик» Савыч выпивал два по полстакана самогона, после чего дремал до обеда. Потом под горячий борщ — три по полстакана, и снова сон. Вечерняя доза зависела от настроения — если заходил кто из соседей, садились играть в карты и пили до глубокой ночи. Если нет — Савыч на сон грядущий складывал уже четыре порции и с осознанием исполненного долга спал до утра.

Жень Женич приехал в тот день, когда Савычу пришлось нарушить свой уклад и встать «по хозяйству». Он разговаривал у забора с лесником Иван Романычем и местным мужичком Володькой. Понять, что они говорили, было практически невозможно — местный диалект накладывался на последствия самогонной диеты, все втроём бормотали что-то неразборчивое. Жень Женич кивнул им, в ответ на что-то пробормотал «оно конечно, потому шо шо ж» и пошёл искать мать.